Шейна Эфрос (sheynefros) wrote,
Шейна Эфрос
sheynefros

Безмятежность

Разделить с кем-то свою тайну - даже приятно.
(Из Почти-Проверенного-Источника)


А на шестом этаже живет Он - с улыбкой и походкой сильного зверя. Приближается: танцует на краю пропасти глаз цвета неземного – аква, не снились уже давно: моря тихий шепот, ласкающий пологие склоны золотого песка, рукой проводит по уже зачарованной звуком его голоса спине.



Бремя луны: вздымающиеся воды, грустные песни русалок – как слабы их руки. Обжигаясь, отпускают, казалось, близкую добычу: приз зрительских симпатий – вверх, вверх, вверх…

И уже в утренней прохладе готовит завтрак – не каждый день, милая, не успеешь привыкнуть, - и подает на серебряном подносе, в чеканном узоре которого древний мастер написал заветное слово, и хочется отдаться минуте, раствориться в ней, почувствовать ее пустоту, ощущаю ее внутренней тишиной и готова приникнуть к земле, такой мягкой и всепрощающей, пусть даже если это буду я одна, в то время, когда все радостным жестом приветствуют неведомого бога или отвергают его же.

И растворяются в этой пустоте все слабости и мелкие обиды, и бежит торопливо прочь суета, подобрав пышные шуршащие юбки, - знают, что наблюдающего скоро не будет, никто не услышит их крики, стук башмачков по звенящему в ночной тиши паркету, шепот и перестук серебряных монеток, торопливо вынимаемых из потайной шкатулки – полюбоваться экзотическими животными знойной Африки, но я улыбаюсь, я научилась улыбаться только уголками губ, я теперь всегда улыбаюсь, хотя знаю, как это пугает, но он продолжает рассказывать о потерянном близнеце электрона - такой одинокий в своей правоте, такой смешной и далекий…

Как бы я не кричала
Ты всё равно не услышишь.
Мой голос становится тише
И только серпик луны
Срезает надежду под корень.
В виске бьётся жилка: больно,
И лопнула тетива,
Ударив наотмашь правдой:
Ты, как и все – одна.


***

Бомж Василий жил не на улице, да и бомжом его назвать можно было только условно. Он жил на самых задворках мира, в тесной конурке, стены которой были покрыты газетами – шрамами цивилизации, за измученной дерматином дверью, где через разрезы вот-вот прорастут побеги дерева – новая поросль, стремящаяся к свету, к жизни к плодородию. Вечно открытая – удивительная беспечность. В квартирке было темно и душно. Высохшие газеты шуршали угрозой свалиться прямо на незадачливого гостя, половицы скрипели враждебно, предупреждая не хозяина, но гостя – поберегись. В комнате, освещенной огарком свечи, в кресле-качалке сидел сам Василий.
Где-то за горизонтом грянул гром – приближалась гроза.

- Я перед грозой электричество всегда отключаю, да и окна закрываю. Боюсь шаровых молний.
Катерина смотрела на Василия и с трудом его узнавала. Как мало все-таки люди знают друг о друге.

- Здравствуйте, - наконец-то решилась.

- И тебе не хворать. – Лицо, покрытое красноватыми бликами огня, обратилось в мою сторону. - Что ты здесь делаешь?

Дело в том, что Василий ни разу не приглашал никого к себе, да и желающих не было. Так что же Катерина здесь делает? В сущности, у нее не было круга знакомств, того круга, к которому можно было обратиться за помощью. Того круга, на который можно было переложить часть своих забот. Поэтому Катерина и старалась ими не обременяться – созерцать со стороны, пестуя в себе возвышенную личность.

Василий же знал всё и всех, напрочь лишенный ложной брезгливости. Патологоанатом реальности.

- Хотя, присаживайся, коли пришла. "Кто же еще заставит меня скорбеть? Кто же еще раздумья мои встревожит? Я не хочу ночами тайком вздыхать и не хочу ни убиваться, ни плакать. Нет никого в моей бесприютной жизни... Нет никого, кто встал бы мне на защиту. Я в темноте вокруг себя огляделся - всюду молчанье..."

- Меня не интересует поиск духовной силы, посредством которой можно влиять на человеческие жизни: лечить больных, добывать пищу, воскрешать мертвых, ходить по воде, черпать мудрость и открывать великие истины в самых обычных вещах: цветах, растениях, животных, деревьях. И я всегда знала, что каждую ночь, когда я ложусь в постель, чья-то нежная, но сильная рука, большая, чем жизнь, подхватывала меня и я засыпала в ее надежной ладони. И мне совершенно не жаль, что никто не рассказал мне о вещах, которые всегда были и всегда будут.

Гроза прошла, и Василий, загасив свечу, открыл шторы и снова сел в кресло, в кресло, украшенное резными гирляндами из дерева дуба и лавра. Удивление Катерина скрыть не могла.

- "Пожалуйста, пожалуйста, рассматривайте сколько вам угодно!" Могу ли я предложить вам чаю? – рука Василия потянулась к небольшому инкрустированному столику, уже сервированному на две персоны севрским фарфором, настолько хрупким, что и взять страшно.

- Тайны, тайны, тайны… Как мы любим их объяснять, с умным видом демонстрировать понимание – эти очки невежества, такие далекие от истины, но придающие нам солидность и дарящие успокоение: смотри – я объяснил всё, теперь можно пить чай с ватрушками! О чем только не готовы мы размышлять, разгоняя свои мысли, словно перекормленных мулов – для фитнесса, исключительно ради здоровья. Только будет ли то здоровье? Предсказуемое – творение вселенной исключительно творцами, причем – дипломированными, с печатью глубокой мудрости на челе. И все только ради того, чтобы ночь сменялась днем, а зима — весной. Прекрасный результат божественной деятельности! Все аплодируют, аплодируют…

Катерина пила чай, слушала Василия, смотрела, как газеты на стенах преображались в шелк, расшитый причудливыми цветами, вокруг которых порхали колибри и, казалось, что слышно было как жужжит пчела, прилетевшая за нектаром.

- Мы все идем в вечность. Но с какими лицами? Как ты различаешь их? По цвету глаз? Ширине носа? Они совсем не умеют улыбаться. Научи их смеяться, и они отплатят тебе чёрной неблагодарностью – они будут смеяться над тобой. И дары приносящие, в чистоте ли своей или в подлой низости, слабыми, вибрирующими голосами воспевают хвалу и протягивают трясущиеся руки. Ты думаешь в мольбе? Что ты! "Дай копеечку!" – не просят, требуют. Жаром тел, согревая отполированные скамеечки. Быстрыми глазками улавливают оплошности. Ловцы душ человеческих – и те безмолвствуют, в отчаянии от безделья: нечем заняться. И не впиваются уже в ступни осколки моренной гряды, и обгоревшая рука старца не тянется к небу перстами проклятия – сбывшегося и полузабытого, трепещущего в вершинах сосен и осыпающегося фейерверком на спешащих к праздничному столу горожан.

Василий замолчал, вещи снова обрели свои прежние очертания: инкрустированный столик превратился в табуретку, шкаф, фанерованный палисандром, кедром, тиком, черешней и грушей с годовыми кольцами – в обшарпанный гардероб середины прошлого века. И только Василий остался прежним. И Катерина – со своими, так и не высказанными вопросами, но с полученными ответами, над которыми ей еще очень долго придется размышлять.





Tags: Ковчег-Ноевой-жены
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Актуально как никогда

    Научиться разгонять облака не очень трудно. Гораздо труднее научиться оставить облака в покое, пусть делают, что хотят. * Сегодня на Сову нашло…

  • Бремя луны

    Бремя луны: вздымающиеся воды, грустные песни русалок – как слабы их руки. Обжигаясь, отпускают, казалось, близкую добычу: приз зрительских симпатий…

  • Живерни

    «Как только какой-то цветок увядает, я его уничтожаю и заменяю новым. Цветы не могут стареть» — говорил Моне. Живерни — местечко, где жил и творил…

promo sheynefros февраль 3, 2015 19:01
Buy for 50 tokens
Вот говорят: прекрати стараться для тех, кому наплевать. И говорят: если человек не ценит, то время, что вы, бросив всё, уделяете ему, то не тратьте на него свою жизнь. Но грабли они такие грабли… А впрочем, хватит. И контрольный вопрос “знаете ли вы дорогу в Уганду” мне уже не нужен, если человек…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 38 comments